31 августа 2014


, , ,



— Заехала семья. Из Чехословакии. С двумя детьми! — на причудливой смеси испанского, английского и размашистых жестов доверительно сообщает Ампаро. И свистящим шепотом добавляет, — Кажется они того, это… Она делает страшные глаза и красноречиво машет рукой, чтобы мне было сразу понятно, что семья «из Чехословакии» и правда «того».

Я отстёгивал велосипед от трубы возле кафе, когда услышал:

— Граждане, не проходим мимо! Профессиональная попрошайка, баба Галя! Восемь кошек, два котёнка!

Низенькая старушка в очках, весьма опрятно одетая, семенила туда-сюда по тротуару.

— Прошу милостыню впервые! Бомжиха на полулегальном положении!

Голос старушки был бодрым и преисполненным какой-то горькой иронии.

— Ну подайте, пожалуйста! Бабке на питание!

Последние слова были обращены к парочке, проходившей мимо. Парень отшатнулся от старушки, увлекая за собой девушку.

Я нервно завозился с замком велосипеда. Не очень-то хотелось, чтобы попрошайка подошла ко мне. Я довольно редко подаю кому-то на улице. Совсем никогда не подаю старухам, ошивающимся возле церкви — тем, которые беспрестанно крестятся и умело заглядывают прямо в душу своими пропитанными духовностью глазами. Никогда не подаю «мамашкам», сидящим с вечно спящими детьми на руках. Изредка подаю тем, кто подходит сам. Часто — тем, кто поёт, танцует или делает хоть что-нибудь. Почему-то совсем не хочется подавать тем, кто выглядит безвозвратно опустившимся, а хочется тем, кто сохраняет хоть каплю достоинства.

К примеру, ты видишь, что вот этот дядька — профессиональный музыкант, он лихо играет на гитаре или скрипке, да и костюмчик у него не затаскан в подворотнях, а недавно вынут из шкафа, и лицо явно привыкло видеть публику более взыскательную, чем равнодушные прохожие. Что за обстоятельства вынудили его выйти на улицу, поставить перед собой шапку и играть? Такие истории, пусть и сформулированные очень крупными мазками на ходу, трогают гораздо больше, чем молчаливые укоры «мамашек» со спящими детьми или профессиональное заглядывание в душу воцерковленных старушек.

«Профессиональная попрошайка» тем временем потопталась на тротуаре и, так как рядом никого не оказалось, двинулась ко мне.

— Почти бомжиха! Оказалась на улице волею случая! — старушка потрясла рукой, в которой уже лежала пара монеток (явно сама бросила), и затем, будто спохватившись, представилась, — баба Галя!

Баба Галя совершенно не была похожа на попрошайку. Старческая «химия» на седой голове, громадные очки, стекла которых сильно увеличивали ее глаза, явно поношенная, но вполне чистая одежда. Никакого рванья, подбитых глаз или разящего за километры запаха. Никаких признаков бомжа. Нетипичный персонаж.

— Подайте на еду!
— А пенсия? — такой вопрос показался мне очень логичным.
— Пенсия пять восемьсот, отдаю за жильё три тысячи. На еду уже нет.
— А что случилось? — мне стало действительно интересно.
— Выселили из собственной квартиры! Вот, сужусь, — бойко ответила баба Галя.
— И кто же вас выселил?
— Стыдно сказать… — старушка слегка замешкалась, — собственный сын. Но я сужусь, дело уже в суде, уже в кассации! Сначала было в апелляции, теперь в кассации. Им занимаются юристы… хорошие. Раньше-то занимались не очень, а теперь — хорошие.

Я молчал. О том, как дети выкидывали из квартир собственных родителей, слышать доводилось. Под каким-то предлогом они добивались, чтобы те выписались, а потом вдруг меняли замки в двери. Теперь же я разглядывал эту странноватую старушку и думал, что вот он, персонаж как раз из такой истории, стоит передо мной, сгорбившись и ждет, что я дам денег на еду, ибо пенсия пять восемьсот.

— Да вы можете проверить, я живу на Ленина пятьдесят один «а»! Хорошо, хозяйка добрая, сдаёт мне жильё за три тыщи! — баба Галя затараторила, видимо, приняв мое долгое молчание за недоверие. — Добрая, добрая, пустила бабку.

И добавила:

— У меня восемь кошек. И два котенка. Недавно родились. Одного я хотела отдать, но не взяли… Две тысячи не хватает на еду.

Я достал из кармана кошелек, вытащил все купюры, которые там лежали — совсем немного, до обидного смешная сумма — и протянул ей.

— Так много мне ещё не подавали! — старушка схватила деньги и осталась стоять с зажатыми купюрами в руке, — столько иногда за целый день не собираю… Восемь кошек! — повторила она.

Я тем временем отстегнул велосипед, положил замок в рюкзак и приготовился ехать.

— Ну, ладно, удачи вам с вашим делом! — я попытался закончить разговор, потому что мне уже было неловко и как-то стыдно. Сразу за всех. За бабу Галю, у которой такой непутёвый сын, за самого сына, который почему-то выкинул мать из квартиры, за страну, в которой возможен такой чудовищный сценарий… И даже за котенка, который родился, и которого никто не взял.

—Погоди! — баба Галя придвинулась поближе и тон ее стал слегка заговорщицким. — Раз ты мне доброе дело сделал, тоже тебе доброе дело сделаю!

От этой фразы повеяло таким затасканным сказочным клише, что я даже улыбнулся. Каждый раз, когда начинаешь ощущать себя в сказке, это завораживает только в первые секунды. Потом ты обычно понимаешь, насколько это глупо — стоять и ощущать себя попавшим в сказку, и ощущение махом пропадает.

Владелица восьми кошек и двух котят, одного из которых не взяли, тем временем, продолжила:

— Секретную молитву сейчас произнесу. Как мне повезло сильно, так и тебе сильно повезёт. Я хотела на еду получить — я получила. Так и ты получишь то, что сильно хочешь. Только ты знаешь, что хочешь, и ты это получишь!

По части секретных молитв баба Галя явно была не большой мастерицей. Во всяком случае, это совсем не было похоже на каноническую молитву.

— Это произойдет, может, сегодня! А, может, завтра! — баба Галя явно вошла в раж.

— Ладно, э-э-э, спасибо… Удачи вам! — я встал на одну педаль велосипеда, показав, что мне надо ехать.

— Если не завтра, то точно — скоро-скоро! — не унималась старушка, — обязательно!

— Спасибо вам, правда! Буду ждать!

От временной неопределённости секретной молитвы бабы Гали было уже совсем неловко. Я вскочил на велосипед.

— И тебе спасибо от бабки Гали!.. — эти слова донеслись уже вслед.

Я прибавил скорости и понёсся по умытому полуденным дождиком проспекту Ленина.

Лица прохожих, попадающихся мне навстречу, были какими-то счастливыми. Как будто у них у всех случилось что-то хорошее. Может, сегодня. А может, вчера. Если не вчера, то точно — когда-то совсем недавно.

Ехал и улыбался.

(в редакции от 1 марта 2018)

11

Наступил 2004 год.

Интернет дома все еще был по диалапу и верещал как ненормальный при подключении, но мобильные телефоны уже обзавелись цветными экранами и полифонией. По телевизору стали крутить рекламу, которая убеждала зрителя, что полифония неотличима от звучания оркестра. Я знал, что полифония — это всего лишь MIDI-файлы, которые и на компьютере-то звучали как форменное говно. А уж в телефонах — и подавно. Но реклама действовала магически и телефон такой иметь захотелось вдруг очень сильно.

Мой убогий одноцветный и монофонический N500 стал вдруг просто неприятным. Краска на его углах облупилась, батарейка стала немного отставать от корпуса. Тридцать мелодий, одиннадцать игр и пять заставок приелись до боли. Совершенно точно хотелось чего-то нового.

В апреле родители подарили брату Samsung C100. У него был неприлично крикливый динамик, цветной экранчик 100 на 100 пикселей и пресловутая полифония. Брат был жутко доволен подарком, а мне иногда удавалось уговорить его поменяться телефонами на денек.

pic2

В один из таких дней, в теплую майскую субботу, мы всей студией поехали на съемку рекламы для местного пивоваренного завода.

Студия ютилась в подвале старенького одноэтажного здания, которое занимал кинотеатр «Премьера», и тоже называлась «Премьера». Управлял ей добрый начальник Андрей. Это было мое самое первое и любимое место работы — зайдя туда однажды случайно в поисках способа переписать сляпанную для школьного выпускного заставку с компьютера на видеокассету, я остался там работать на целых три года.

Я числился в студии этаким полуфрилансером: приходил на пару часов каждый день, пил чай, поедал китайскую лапшу, получал очередное задание и уходил. Всю работу делал дома. Мастерил несложные заставки, но пафосные заставки для корпоративных фильмов, рекламных видеороликов и пошлейших свадебных съемок. Меня называли «трехмерщик».

День обещал быть абсолютно счастливым: я впервые ехал на съемку настоящего рекламного ролика, была суббота, было тепло, и у меня в руках, пусть и всего на день, был клевый новый телефон. По дороге его успели покрутить в руках все, кто был в «Газельке». Коллеги наперебой восхищались богатым звучанием полифонии, тонким дизайном и невысокой ценой устройства.

Всего нас было человек десять. Плюс актер местного театра миниатюр, который исполнял в ролике роль второго плана.

Сценарий был такой.

Парашютисты поднимаются в небо на самолете и начинают выпрыгивать один за другим. Актер театра миниатюр играет инструктора. Очередь доходит до главного героя (его играл настоящий парашютист, улыбчивый и загорелый здоровяк), тот якобы боится прыгать, и тогда инструктор берет стоящую почему-то в самолете полторашку пива и выкидывает ее за борт. Главный герой сигает следом. Финальный план — главгерой висит, зацепившись парашютом за дерево, и прижимает к груди полторашку, как ребенка. Данный перфоманс изящно венчает слоган «В любых ситуациях».

Сценарий всем безоговорочно нравился и был одобрен клиентом.

Чем ближе мы подъезжали к аэродрому, тем явственнее ощущался запах Приключения. Сразу было понятно, что сейчас мы будем пронзать небо на сверкающем самолете, стараясь не выпасть в глубокое синее небо, и всячески бороться со стихией. А внизу люди с ладошками-козырьками у лбов, будут следить за нами с замираниями сердец. Потому что профессия создателя рекламных роликов — она вот такая, жутко опасная, но почетная!

Особенно радовался почему-то я. Надеялся, что меня зачем-то возьмут в настоящий самолет и поднимут в небо. Несмотря на то, что я всего лишь занимаюсь компьютерной графикой. Я даже стал сочинять причину, чтобы непременно полететь. Нормальная причина как-то не придумывалась, а мысли все крутились вокруг «Ну, чтобы лучше потом сделать графику в ролике…».

Небо тем временем затянулось низкими мутными тучами. Нас встретил хмурый начальник аэродрома. Пожал руки, поизучал с подозрением видеокамеру и отражатели света, и проводил на взлетную полосу, где уже стоял зеленый самолет, на борту которого белой краской через трафарет было написано «АН-2», а спереди был как-то нелепо приделан пропеллер. Всем своим видом самолет говорил: «Я летать, вообще-то, умею. Но согласен, господа, что поверить в это сложновато». Фантазия о стремительно-сверкающей махине, героически пронзающей глубокое небо, съежилась и растаяла без следа в тепловатом майском воздухе.

Конечно, никуда мы не полетели. Сцены внутри самолета были сняты, пока он стоял на земле. Парашютисты выпрыгивали из открытой двери прямо на землю, куда были предусмотрительно постелены туристические коврики. А сцена летящего за бутылкой главного героя снималась в одиночку специальным человеком-парашютистом, у которого камера была закреплена на каске. Остальные кадры — например, вид из кабины пилота — были взяты позже из каких-то архивов.

— Ну что, может, прыгнем? — вдруг спросил наш добрый начальник Андрей. Сверкающе-героическая фантазия снова робко забрезжила из-за серых туч.
Андрей предложил всей команде, когда самолет вернется обратно на землю, напроситься на второй заход, пройти инструктаж и таки прыгнуть с парашютом. Правда, перед этим надо было доснять еще одну сцену, где главный герой покачивается на ветвях, прижимая к себе баклажку пива.

Мы дождались, пока наш герой спустится с небес (он, оказывается, был еще и парашютным инструктором), и подвесили его за стропы на каком-то спортивном снаряде в виде буквы П. Я держал одну из веток березы, на которых якобы висит главгерой и помахивал ею, будто это ветер колышет листья. Зашкаливающий реализм сцены вызывал гордость во всех участниках съемочного процесса.

Теперь оставалось дождаться, пока самолет сядет и настанет наша очередь прыгать. А садиться он не спешил, так как, кроме нашего героя, в тот заход он забрал еще человек десять парашютистов, которые сейчас, как цветные лепестки, кружились над аэродромом на стильных до хвостовой дрожи прямоугольных парашютиках.

Я еще не решил, буду ли я прыгать. В животе вдруг заныло, как перед экзаменом — точно как в тот самый момент, когда тебе вот-вот надо заходить в кабинет. Сверкающе-синие мечты о героическом прорезании небес были как-то сами по себе, а мучительное ожидания приближающейся неказистой зеленой машины, в чрево которой нужно было залезать, чтобы потом выпрыгнуть в бездну — совсем-совсем отдельно, в сторонке.

Я отрешенно уткнулся в телефон. Это уже тогда работало: не устраивает реальность? Уткнись в телефон. Начал прослушивать одну за другой мелодии, ковыряться в картинках и просто лазать по меню безо всякой цели. Тучи внезапно разошлись, и теперь майское солнце забивало крохотный экранчик телефона, делая его совсем нечитаемым, чего никогда не случалось с моим монохромным N500…

pic10-1 pic10-4 pic4-4

Сразу с нескольких сторон раздались испуганные крики. Я поднял глаза: самолет, оказывается, уже сел и теперь ехал по полю. Винт его еще крутился. Прямо навстречу самолету спускался парашютист. Это был из тех, которые кружились на стильных прямоугольных парашютах. И, судя про траекториям движения самолета и парашютиста, через несколько секунд они готовились столкнуться.

В голове вдруг стало пусто. Это уже потом я вспоминал ту сцену из первого «Индианы Джонса», прикидывая разные варианты развития событий. А тогда, сжимая в руках телефон до хруста, был способен только завороженно наблюдать, как мельтешащие стальные лопасти приближаются к падающему с неба тельцу, затянутому в яркий комбинезон. Поделать-то ничего было нельзя. Можно было только стоять и смотреть.

Самолет вдруг резко вильнул влево. Тельце парашютиста ухнуло под винт. Сам парашют наткнулся прямо на лопасти, стропы намотались на ось и винт заклинило. Спортсмена шваркнуло о корпус самолета, затем об землю и потащило за все еще несущейся по полю махиной. Фигурка извивалась и сучил руками и ногами. Метров через сто самолет остановился. К нему, крича и размахивая руками, побежали люди.

Я оставался на месте. Неподалеку какая-то тетка толстым голосом заорала «Вызовите скорую! Нужен телефон!» Внезапно я понял, что стою, сжимая в руках тот самый телефон. Который сейчас так нужен, чтобы вызвать скорую! Я подбежал к тетке и протянул телефон. Она сгребла его, судорожно понажимала на кнопки, послушала секунду и простонала:

— Не работает! Я не знаю, как с мобильника!
А я-то знал! Способность мыслить вернулась ко мне. Я отобрал у тетки телефон и набрал 030. Потому что знал, что к номеру любой экстренной службы на мобильном надо прибавлять ноль в конце!

— Пожалуйста, скорую, аэродром в Бобровке. Человек столкнулся с самолетом! — протараторил я в трубку. На том конце лишних вопросов благоразумно задавать не стали, сказали «Принято, выезжаем» и отключились.

Вокруг самолета уже образовалась толпа и издалека рассмотреть, что там с парашютистом, было нельзя. Подходить туда и хотелось и не хотелось одновременно: любопытство боролось со смиренным почтением перед трагедией.

— Олег, снял? — начальник Андрей подошел к нашему оператору, который стоял с камерой на плече прямо передо мной и теперь снимал толпу людей возле самолета. Олег сконфуженно мотнул головой — оказывается, он снимал парашютистов, кружащихся над полем, а когда раздались крики, почему-то опустил камеру в землю и стал, раскрыв рот, наблюдать за происходящим. Так что все, что удалось снять Олегу, это трава под ногами. Андрей очень внимательно посмотрел на неказистого оператора, махнул рукой и отошел.

Скорая приехала довольно быстро. Мы собирали оборудование, когда мимо нас на носилках пронесли недвижимое тело спортсмена. За носилками роилась кучка людей. Кто-то сказал, что переломан позвоночник и все конечности.

Обратно ехали молча. Андрей только коротко обмолвился, что, по слухам, это была ошибка диспетчера, который слишком рано разрешил самолету посадку. И что к нему перед выходом подошел кто-то из персонала аэродрома и попросил никому не показывать запись, которую мы могли снять в момент инцидента. На этих словах добрый начальник Андрей снова очень внимательно и недобро посмотрел на оператора Олега. Тот сидел и сверлил взглядом пол «Газельки».

Возле студии мы стали разгружать оборудование.

— Кстати, это я вызвал скорую, — зачем-то сообщил я. Думал, наверное, что меня похвалят.
— Да? — задумчиво сказала куда-то в пустоту монтажер Юля. Больше никто ничего не сказал.

Я поехал домой на трамвае. Всю дорогу я копался в меню телефона. Солнце вновь ушло за плотные сизые тучи и экран засиял красками.

Дома я отдал телефон брату и забрал обратно свой — монохромный, ободранный, но такой родной N500.

А через неделю мы сдали клиенту тот самый ролик.

Моим первым телефоном стал Samsung SGH-N500, в обиходе — «ну такой серебристый, с голубой подсветкой». Холодным весенним утром субботы я купил это волшебное устройство.

1216439.jpg

Мне было семнадцать и я работал дизайнером сразу в нескольких компаниях. Делал все подряд: рисовал афиши каких-то мероприятий, мастерил затейливые обложки музыкальных сборников вроде «200 ГорЯчИх ЛеТнИХ хит-OFF!» для магазина пиратских дисков, верстал разворот про компьютерные игры в местном журнале, анимировал заставки для дорогих свадеб и корпоративных фильмов про афганцев. В одной из компаний, где я работал, у меня была должность арт-директора. Если вдуматься, это было смешно. Впрочем, это было лучше, чем быть арт-директором какого-нибудь ночного клуба. Таких вообще поголовно считали наркоманами.

Один из клиентов ежемесячно платил мне аж по сто долларов. Невероятные сто долларов одной бумажкой! Ее каждый раз приходилось менять на рубли в обменнике, показывая паспорт похожей на окуня тетке за грязным стеклом. Это было неудобно, но безумно, умопомрачительно круто!

На эти сто долларов я и купил себе первый телефон.

На дворе стоял 2003-й год и я учился на первом курсе. В группе было много ребят, у которых проблем с деньгами не было совсем. На переменах запросто обсуждалось, чем «новый марк-два отличается от камрюхи в семнадцатом кузове». Я такое обсуждать не мог за неимением камрюх, марков-два и любых кузовов. Зато, кажется, я был единственным в группе, кто мог заработать на телефон самостоятельно.

Серебристый Самсунг N500 был прекрасен даже по сегодняшним меркам. А уж тогда он и вовсе ощущался как светоч, божественный артефакт из далекого будущего. Сделанный из очень твердого пластика, он был монолитный, приятно тяжелый, не скрипел при сжатии и имел совершенно чумовую ярко-голубую подсветку. Более ценной и редкой считалась только белая. За нее не грех было и убить.

Тогда уже были и первые телефоны с цветным экраном (помните, убогая Motorola C350?), и вызывающе стильные раскладушки, но в этот телефон я влюбился сразу.

Сверху у него был светодиод, который со некоторым интервалом подмигивал, давая понять, что связь есть. Подмигивать он умел разными цветами. Я сразу поставил моднейший белый. У других в телефонах были только лошарские оранжевые или зеленые светодиоды. А самый крутой белый, конечно же, был у меня.

Дома, совершенно потеряв чувство реальности, я первый час просто слушал встроенные мелодии звонка, коих было аж 30 штук. Убогих, писклявых, но таких приятных на слух. В телефоне был даже редактор, где методом тыка на слух можно было подобрать мелодию секунд 20 длиной. Я тут же подобрал «В лесу родилась ёлочка».

С телефоном жить стало гораздо лучше. Это был не лоховской пейджер, которым я пользовался раньше. Это был целый настоящий мобильный телефон! С важным видом я вынимал его и разговаривал, специально держа так, чтобы все видели заднюю крышку. На ней не было ровным счетом ни черта, кроме едва заметного логотипа Samsung, но мне все равно хотелось, чтобы все видели эту заднюю крышку телефона. Моего телефона.

В группе все напряженно следили, какой у кого телефон появился. Мой телефон тут же стал предметом пристального изучения. На парах он ходил по рукам, пристально рассматривался, в мой адрес летели одобрительные кивки и поднятые вверх большие пальцы: телефон — порядок. Я улыбался и сдержанно кивал в ответ. Я и так это знал.

Это были те благодатные времена, когда на звонок нельзя было поставить песню. То есть вообще. Если бы можно было, то на занятиях мы бы слышали хрипящие из маленьких динамиков «Круто ты попал на ти-ви», Катю Лель и какой-нибудь «WWW, Ленинград». Но мы их не слышали. И это было счастье.

Так как я очень стеснялся нарушать тишину, особенно на лекции, телефон все время находился в беззвучном режиме. Таких как я было немного — большинство выкручивало громкость на долбанный максимум. Преподавателей, впрочем, это пока не раздражало: в начале 2003 года телефоны были далеко не у всех.

Спустя месяц я приобрел совершенно мерзкую привычку неожиданно обрывать разговор с живым собеседником, стремительно выхватывать из кармана телефон и отвечать на звонок. Меня даже стали пародировать ребята-квнщики: в диалоге со мной они внезапно хватались за карман, подносили руку к уху и демонстративно отворачивались, говоря «Алло!».

Я устыдился и приучил себя давать звонкам приоритет ниже, чем разговорам из реальной жизни. Этого правила я стараюсь придерживаться до сих пор.

Получается не всегда.

(в редакции от 28.02.2018)

20 января 2014


, ,



Когда я учился в школе, меня очень любили отправлять на разные олимпиады. И вот, в 10-м классе я попал на Краевую Олимпиаду По Истории. Тут каждое слово надо писать с Большой буквы, потому что именно с таким пиететом про эту Олимпиаду говорили учителя. Для нашей школы было событием, чтобы ученик попадал на Краевую Олимпиаду. Это надо было быть редким человеком, чтобы, учась в нашей гоповской школе, попасть на Краевую.

Олимпиада проводилась в Педагогическом университете, куда съехались 9- 10- и 11-классники со всего края. Главным призом Олимпиады было попадание в этот самый Пед без экзаменов, что, прямо скажем, было мне даром не нужно. Однако, я вынужден был приехать сюда, так как имел неосторожность занять 1 место в районной олимпиаде по истории месяцем раньше. Все это, заметьте, было на каникулах, когда дети должны отдыхать, но нет! По мнению олимпиадно-исторически-краевых организаторов, на каникулах дети должны были ехать на Краевую Олимпиаду По Истории. Они и ехали.

Историю я в 10 классе знал весьма паршиво. Нет, потом-то я, конечно, подучил ее, особенно советский период (как самый мне интересный), но в 10 классе история точно не была моим коньком.

Все действо проходило в три дня. В первый день была защита рефератов, во второй — разные тесты, эссе и другие конкурсы, и в третий — награждение. Реферат я защитил более или менее сносно, хотя половину из отведенных 15 минут я сам от волнения не понимал, что говорю. Получил за него 9 баллов при максимуме в 15, как потом выяснилось.

На следующий день первым заданием было «Историческое эссе». Задание было такое: написать двухстраничное эссе про период, начиная от смерти Петра I и заканчивая восхождением на престол Екатерины II. И тут я понял, что погиб. Честно сказать, про этот период я знал две вещи: 1) Умер Пётр I 2) На престол взошла Екатерина II. А, да — тут же, на месте, я узнал про этот период третью вещь: МЕЖДУ НИМИ БЫЛ КТО-ТО ЕЩЁ! Задание при всём при этом было сформулировано в мерзкой стихотворной форме, что придавало ему уж совсем издевательское звучание.

Копаться в памяти было бесполезно: я не знал никого от Петра I до Екатерины II. Я даже не знал, сколько их было и сколько лет прошло! Погиб! Глупым образом погиб на глупой Олимпиаде По Истории! Краевой!

Видимо, мои мучительные мысли так хорошо отражались на моем лице и жестах, что незнакомая девушка, сидящая за партой справа, вдруг бросила мне клочок бумаги. Я просто сидел, уткнувшись в свой пустой листок, и вдруг в поле зрения справа прилетел этот самый клочок. Там было написано 7 имен, начиная от Екатерины I и заканчивая Петром III. Вот их, оказывается, сколько было! Я в знак благодарности посмотрел на девушку максимально страшными глазами, кивнул и снова уткнулся в свой пустой листок.

И дальше я не совсем помню, что было. Помню, что сдавал четыре исписанных с обеих сторон листа. Помню, что накатал бы еще столько же, если бы не строгое краевое покашливание олимпиадно-исторической тёти. Помню, что догнал ту девушку в коридоре и еще раз поблагодарил за неожиданную подсказку. Она только как-то нервно улыбнулась и быстро отошла в сторону.

Я, хоть убей, не помню, что я там написал. И откуда в моей голове появилось хоть что-то. И появилось ли вообще, а если появилось — то что же я там написал?

На следующий день подводили итоги. Максимально возможный балл за задание был 18. Результаты называли, начиная с самого худшего (2 балла), и я каждый раз спокойно ждал свою фамилию, однако, услышал ее лишь когда олимпиадно-краевая тетя перевалила за середину списка. Я получил 9 баллов.

Учительница истории меня потом хвалила за отличное эссе. Мол, для ученика школы неисторической направленности эссе было даже слишком хорошим. Уж не знаю, читала она его или нет. Но, по ее словам, я был молодец и гордость школы. Я даже не слушал ее толком. Мне тогда жутко хотелось попасть домой, где у меня был компьютер и совсем недавно купленный модем, и несколько получасовых талончиков на диалап, и еще очень пугающие просторы Интернета.

На дворе стоял 2001 год.

Я проснулся от того, что голову сдавливала липкая духота. В купе было жарко и влажно. И ещё его сотрясал громогласный храп — сызранские бабушки оказались страшными храпуньями. Поезд стоял на месте, вокруг было тихо. Видимо, это был Новосибирcк, потому что время было 3 утра: как раз в это время поезд встает на пятичасовую стоянку перед отправлением в Барнаул.

Я возвращался с конференции из Омска. Этим же поездом ехали ребята-томичи, с которыми мы вечером успели посидеть в их купе и попить пива. Мне же в качестве попутчиц достались три бабульки с окающим говором. Выяснилось, что они едут из Сызрани в Белокуриху на лечение. Услышав побрякивание бутылок пива в сумке, они с ходу предупредили, чтобы я не пил много, а то «ехал тут один с нами, его девки споили пришли!» Про дальнейшую судьбу споенного пришедшими девками бабки из сызрани не распространялись.

В детстве, когда я прочитал «Питера Пэна» я, конечно, моментально заразился идеей «не хочу взрослеть». Хотя, я уже тогда был достаточно сообразительный и сразу знал, что взрослеть придётся. И решил к этому усиленно готовиться. Для начала я усвоил, что быть взрослым — это нереально сложно, но потрясающе здорово. Здорово потому, что можно, например, сидеть до глубокой ночи и никто тебе не скажет ложиться спать. А сложно — потому что надо быть ответственным, серьезным, строгим.

3 августа 2012


, ,



Мало кто знает, что изначально текст песни Елены Ваенги «Желаю» был немного другим.

«ЖЕЛАЮ», Е. ВАЕНГА, СЛОВА ИСПОЛНИТЕЛЯ
Же-ла-ю,
Чтоб вы все были здоровы,
И кошка и корова,
И Путин деда Вова,
И самка богомола!

Был знойный июльский день.

Город страдал под тяжёлыми лучами аномально буйного сибирского солнца. В воздухе пахло не то бензином, не то выбросами какого-то химического комбината. Я, в классических брюках и прилипающей к телу рубашке, с тяжелой сумкой через плечо, плёлся по выщербленной пыльной дороге через совершенно пустынную и тихую местность. С одной стороны высились какие-то бесконечные заброшенные стройки, с другой — кособочились полуразвалившиеся дома с грязными окнами и потемневшими от времени крышами. read more

В детстве мы с братом играли в пластилин — наверху старого советского шифоньера у нас были целые пластилиновые города. Мы стояли на верхнем ярусе двухъярусной кровати, а шифонер тогда был как раз по пояс. Я помню, я придумал второстепенного персонажа — красную пластилиновую стрекозу в синем колпаке по имени Мармацент. Ну и мудила был этот Мармацент!

А еще у меня был отрицательный герой Клоп Дармоедов. Он жил под столом в зале и никто его никогда не видел.