Сегодня довелось буквально побывать в детстве — в районе города, где я жил с рождения до 10 лет. Он называется Поток. Во времена СССР по утрам в направлении заводов, которые растянулись длинной змеей на севере района, шел многотысячный поток людей. Вечером тот же поток шел обратно — домой. Отсюда, говорят, и название — Поток. По другой версии, Поток так назвали по причине «поточной» технологии застройки массовым дешевым жильем. Но, согласитесь, первая версия — поэтичнее.

Processed with VSCO with s4 preset

Читать дальше →

В детстве, когда я прочитал «Питера Пэна» я, конечно, моментально заразился идеей «не хочу взрослеть». Хотя, я уже тогда был достаточно сообразительный и сразу знал, что взрослеть придётся. И решил к этому усиленно готовиться. Для начала я усвоил, что быть взрослым — это нереально сложно, но потрясающе здорово. Здорово потому, что можно, например, сидеть до глубокой ночи и никто тебе не скажет ложиться спать. А сложно — потому что надо быть ответственным, серьезным, строгим. Читать дальше →

В детстве мы с братом играли в пластилин — наверху старого советского шифоньера у нас были целые пластилиновые города. Мы стояли на верхнем ярусе двухъярусной кровати, а шифонер тогда был как раз по пояс. Я помню, я придумал второстепенного персонажа — красную пластилиновую стрекозу в синем колпаке по имени Мармацент. Ну и мудила был этот Мармацент!

А еще у меня был отрицательный герой Клоп Дармоедов. Он жил под столом в зале и никто его никогда не видел. Читать дальше →

Арбузы

Еда в садике была отвратительной. Почему-то чаще всего в столовой подавали самые нелюбимые мною блюда: манную кашу по утрам и мерзкие луковые котлеты на обед, от одного запаха которых начинало выворачивать еще на подходе к столовой.

Однажды морозным зимним утром по группе прошел слух, что на обед будут арбузы. Арбузы! Это звучало практически нереально… Арбузы! В садике! Зимой! Читать дальше →

1 сентября 2010


, ,



Переработанная и полная версия поста — на DTF.ru

← Часть 1.

Черепашки Ниндзя

Игры делились на лоховские и «босячие». К первым относились всякие марио, тетрисы и лодеруннеры. Ко вторым — довольно редкие почему-то «Черепашки ниндзя 3», «Чип и Дейл» и «Контра».

Мне так и не довелось пройти эту игру.  Не мог убить этого босса, и думал, что это он слишком сложный. Много позже случайно выяснилось, что у меня был дефектный картридж с бессмертным Шреддером.

Как-то я пришел к Максу, а он такой с порога: «Мне папа пообещал подарить «Черепашек Ниндзя 3!!!» Ух и радовались мы с Максом, особенно почему-то я. Правда, было условие: только если Макс сделает сейчас в квартире уборку. И конечно, Макс бы с радостью потом дал мне картридж поиграть, да вот боится, что не успеет к приходу родителей пропылесосить…
Читать дальше →

Переработанная и полная версия поста — на DTF.ru

Картриджи

В пятом классе мы переехали на новую квартиру, и я попал в другую школу. Это была суровая гоповская школа, со всех сторон окруженная гоповским районом.

В первый же день мне рассказали историю, как один мальчик из нашего класса, Витя, вчера придушил другого мальчика. Придушил, и держал до тех пор, пока тот не описался от страха. История меня очень воодушевила. Сразу было понятно, что школа была чоткая.
Читать дальше →

Физкультуру в первом классе я невзлюбил сразу.

Вел ее суровый щетинистый коренастый мужичок. Имя ему было Михаил Артемьевич. Говорили, что он в гневе сломал руку своему сыну. Методы его были бессмысленны и беспощадны. Он любил громко орать и ставить кучу двоек и троек на каждом уроке.

Нормативы были тоже диковаты: например, даже родители на собрании удивлялись, как можно в течении минуты 100 раз прыгнуть через скакалку? Оказалось, можно. Но при одном условии – если ты Михаил Артемьевич. Любое другое существо в нашей школе сделать этого не могло.

Обычным делом были «наказательные» круги вокруг школы. Не сказал вовремя «здесь!»? Беги вокруг школы. Забыл вторую обувь? Пять кружков. Шепнул что-то на построении соседу? Ну, ты в курсе…

Еще одной фишкой Михаила Артемьевича был шпагат. Из урока в урок он терзал этим шпагатом всех до единого. Садилась на него лишь одна полубезумная девочка, которая занималась танцами. Остальные только зря травмировали себе паховые области.

Вообще, физрук был мужик довольно свойский. Уличные занятия продолжались у нас до глубокой осени. Один раз, прямо на первом уроке в восемь утра, мы выбежали на школьный стадион, на котором лежал нерастаявшими островками первый снежок. «В Черепаново – уже 16 сантиметров!» – доверительно сообщил мне Михаил Артемьевич. Я молча, с пониманием дела кивнул ему.

Я не понимал, почему он рассказал это именно мне, и что такое это «вчерепаново», и почему оно уже 16 сантиметров. Хотя я допускал, что это что-то очень важное, и что оно продвинулось уже довольно далеко для подобных дел, потому что иначе бы Михаил Артемьевич не стал бы мне об этом рассказывать. Я постоял возле него еще чуть-чуть и побежал по мерзлой траве стадиона к островкам снега, который уже почти весь растащили на «снаряды».

А спустя год Михаил Артемьевич заставил девочку из нашего класса кувыркнуться на мате, где незамеченным лежал обруч.

Она была маленькой и рыжей, ее звали Таней. Кувыркнувшись, она сломала себе позвоночник. После кувырка Таня молча лежала на мате и плакала. Михаил Артемьевич прикрикнул на нее, чтобы она встала. Он ничего не заметил до конца занятия.

После урока мы с другой девочкой буквально на руках несли Таню домой, благо, жила она недалеко.

Через неделю Михаила Артемьевича уволили.

В начальной школе я был очень влюбчивым и влюблялся, кажется, во всех по-очереди девчонок класса. Впрочем, были все же фаворитки.

Первая, в кого я влюбился в первом же классе, была девочка Вика, с которой я раньше ходил вместе в садик. Ну, она была просто самой мне знакомой. Мы постоянно общались. Я, само собой, влюбился в нее. Не зная, что делать дальше, я молча и долго страдал, примерно неделю.

Потом мне как-то улыбнулась девочка Оля, и я влюбился уже в нее. Она сидела со мной за одной партой и была жутко милой. До того милой, что я даже не знал, о чем с ней разговаривать. Один раз кто-то закинул ей жвачку в волосы, и она долго плакала, выковыривая ее оттуда. В конце концов учительница взяла ножницы и выстригла эту жвачку вместе с клоком волос. Частично плешивая Оля вдруг стала нравиться мне гораздо меньше

Я сам не понимал, что происходит, но вдруг влюбился в девочку Дашу. Даша была громкой и крупной. Часто она орала на мальчиков басом, и в такие моменты я ее почти не любил. Но на меня она никогда не орала. Мы были с ней конферансье в школьном хоре. То есть и пели, и между песнями подходили к микрофону объявлять следующую песню.

Как-то после Нового года учительница объявила, что Даша заболела чесоткой, и вернется к занятиям нескоро. Тут я сразу понял, что любить чесоточную Дашу, в общем-то, наверное не стоит. И разлюбил ее.

Где-то полгода я болтался ни в кого не влюбленный, одинокий и холодный. В общем-то, мне было совершенно все равно, потому что я-то знал, что в меня-то влюблены, по меньшей мере, две девочки в классе. Одна все время ходила ко мне домой играть в приставку «Денди», а вторая все время обнимала на переменах и приглашала к себе в гости. В гостях у нее было вообще не интересно, поэтому я перестал ходить. А еще одна девчонка подарила мне альбом для наклеек «Куку-Руку». Самих наклеек у меня было, надо сказать, до чертиков (я жрал эти вафли в страшных количествах), а вот альбомы были редкостью.

А потом… Потом в нашем классе появилась Она.

Ее звали Кристина. Ранним утром она влетела в класс, как яркий огонек. Мои жалкие прошлые любови, сбившись в кучу, удивленно таращились на нее. А я сразу понял: все они были так себе, ненастоящими. А настоящая любовь — вот она, Кристина.

Кристину учительница посадила за одну парту со мной. Потому что я был самым тихим и умным в классе, и кажется, чище всех одевался.

Мы сразу подружились. Нам было очень хорошо. Кристина, как и я, любила рисовать, и на этой рисовательной почве мы очень сошлись. Калякали друг у друга в тетрадках, помогали друг другу на уроках рисования. Она все больше рисовала какие-то дурацкие цветочки, а я всякие смешные рожи и мух с глазами. Надо сказать, мне очень нравились ее цветочки, а ей — мои мухи.

А на уроках физкультуры я всегда старался бежать рядом с ней. Получалось у меня не очень, потому что ее сразу брала в плотное кольцо толпа пацанов из нашего класса. Которые, во-первых, тоже были не дураки, а во-вторых, были гораздо сильнее и выше дохлого меня. Они бежали впереди толпой, а я тащился где-то позади, и даже вопли физрука не особо помогали. Тогда она останавливалась, ждала меня, хватала за руку и мы некоторое время бежали вместе. В такие минуты я думал, что мое сердце, и так страшно гудящее от бега, вот-вот взорвется и я умру в страшных муках прямо вот тут, на асфальте. А Кристина сядет около меня и будет оплакивать. Я довольно часто представлял себе, как она меня либо оплакивает, либо звонит мне по телефону. Ни того ни другого в реальности не происходило.

Я думал о ней все время. Взахлеб рассказывал бабушке, как мы с ней разговаривали на уроках и как рисовали, и как катались на карусели во дворе школы, и как в столовой она как-то уронила ложку, а я поднял.

Я впервые за два года опять хотел ходить в школу! Традиционно тяжкие утренние побудки теперь давались невероятно легко, а уж в саму школу я бежал так, что бабушка, обычно тащившая меня за воротник, теперь не поспевала.

Я был безумно благодарен бабушке, что она наладила знакомство с ее мамой и иногда рассказывала мне разные вещи про Кристину: например, из какого города она приехала, и что папа у нее летчик.

Своей осведомленностью я как-то даже блеснул. Мы (я, она и еще штук пять одноклассников) катались на карусели за школой. Традиционно уселись рядом, и, когда карусель остановилась, я, как будто продолжая начатый разговор, ляпнул: «Так значит, папа у тебя летчик?..». Такую хитрость я много раз видел в фильмах, когда герой говорит кому-нибудь «Так… как вы говорите, вас зовут?». Она посмотрела на меня внимательно, а потом кивнула. Ребята широко раскрыли глаза и уставились на меня, а я спокойно слез с карусели, помог слезть ей, и мы пошли домой.

Домой нам было идти, к сожалению, в совсем разные стороны, так что мы обычно шли вместе от школьного крыльца до ограды, а там расходились. Но все равно я приходил и, дрожа от волнения, рассказывал бабушке, что мы опять с Кристинкой вместе домой шли. Бабушка понимающе кивала.

Раз в год, весной, у нас была групповое фотографирование класса. Готовиться к нему я начал еще в декабре: все думал, что надо обязательно встать рядом с ней, и что если кто-то захочет тоже, я оттолкну его. Или встану с другой стороны, что тоже было неплохо. Я безумно боялся: а вдруг она заболеет и не придет на съемку? Или откажется фотографироваться? Или куда-то уедет? На этот случай я заготовил хитрый план — как-нибудь перенести съемку на другой день, когда Кристина сможет прийти. Оставалось придумать, как это сделать. Я так и не придумал, но само существование такого плана все же успокаивало меня.

А в январе мы переехали в другую квартиру, на окраину города. Это был удар. О переезде я как-то не думал, а за неделю до него вдруг понял, что Кристину я больше не увижу. Занятия кончились уже довольно давно, и шли новогодние каникулы. Мы паковали вещи, царила суматоха и было не до этого. Я опомнился, уже когда нас отвезли к другой бабушке на три дня, пока родители перевозят все на новое место. Засыпая, я тихонько плакал в подушку, думая о Кристине. Я просто не представлял, почему я не сказал ей, что я больше не приду в школу? Почему я не спросил ее телефона?
Меня осенила мысль, что, возможно, бабушка спросила телефон у ее мамы! Ну конечно! Я почти всю ночь не спал, а наутро первым делом позвонил бабушке. Телефона она, конечно, не спросила. Все было кончено.

Через две недели я пошел в новую ужасную школу, где в классе не было ни одной девчонки, похожей не то что на Нее, а хотя бы на того, в кого можно было бы быстренько влюбиться. На уроках физкультуры я сидел в одиночестве на лавке, пока все играли в мяч, и плакал.

Я часто представлял себе, как вдруг дома звонит телефон, и я беру трубку, а там — она! Спрашивает, почему я не пришел в школу, а я говорю — понимаешь, а мы переехали! Она говорит, а давай я приеду к тебе! И приезжает. И мы идем кататься на карусели, или просто ходим около дома, почему-то с портфелями за спинами. Разговариваем про папу-летчика и про миллион других вещей, смеемся и она показывает мне свои рисунки цветов, а я ей своих мух с глазами. И нам очень-очень хорошо.

Обычно с такими мыслями я и засыпал.

Кто из вас учился по такому вот букварю 1987 года издания?

Читать дальше →