3 августа 2018


, ,



В 2003 году я учился на 2 курсе и подрабатывал дизайнером в одном магазинчике, торговавшем пиратскими дисками. Кроме 100 долларов одной бумажкой в месяц и горделивого звания «арт-директор» это еще означало, в общем-то, почти неограниченный доступ ко всему ассортименту магазина. Можно было брать любые диски, переписывать и возвращать обратно. Удовлетворив свои игро- и киноманию за первые несколько месяцев, я переключился на клипарты, программы и — особенно — музыку. Из всего переслушанного мутного потока, типа «Дискотек Казанова», Disco Planet и прочих «Суперрр RUSSIAN HITZZ!!!» мне более всего запал в душу один аудиодиск под названием Deep & Sexy vol. 2. Там было всего 14 треков, он был пиратского издания и не имел подписанного артиста, а все треки были тоже без имен, просто по номерам. И это было доселе нечто неслыханное.

Это был не «клубняк», это был не джаз, это была не какая-то странная космогония — это было все вместе. Через весь диск шел примерно один и тот же ритм — но он то обрастал мягкой перкуссией, то к нему присоединялись гитары и пианино с трубами, а то вдруг все выключалось и откуда-то выпрыгивали магнетические африканские барабаны. Вокала на диске было мало, но он был потрясающим — пронзительным и сексуальным. В одном треке исполнитель читал что-то похожее на проповедь. А последний трек настолько мне понравился, что я натурально чувствовал к его исполнительнице нечто вроде настоящей влюбленности, и это было странновато — влюбиться в девушку только потому, что ты слышишь ее голос, и даже не видишь вживую и не знаешь ее имени.

Я переписал диск себе и слушал на репите часами, слушал специально и слушал фоном, пока работал. Записывал на кассету и слушал в своем стареньком кассетном плеере, пока ехал в университет. Я до сих пор не знал автора этого сборника. Шазама тогда, как вы понимаете, уже не было, а встроенная в грабилку дисков база CDDB не находила соответствий. Парни, работавшие в магазине, единогласно склонялись ко мнению, что это, конечно же, DJ List. Под таким именем пережатый в mp3-формат сборник и пролежал у меня на музыкальном винчестере почти 15 лет. Надо признать, что это и правда было весьма похоже на диджея Листа, которого я потом много и с удовольствием слушал, но все же это оказался не он. Автором сборника Deep & Sexy vol. 2 был легендарный уже тогда диджей из Чикаго по имени Рон Трент.

00-va-deep_and_sexy_2_by_ron_trent-2xvinyl-2003-pic-bpm_house

Сейчас он для меня — самый яркий пример того, как диджей из, казалось бы, обычной подборки треков делает настоящую магию. Треки становятся не равны своей сумме, а, будучи перемешаны волшебной рукой мастера, начинают и звучать по-особенному, вместе, друг за другом, в особом порядке, рождая новый большой музыкальный смысл.

Загадочная смесь со сборника Deep & Sexy оказалась тем, что сейчас называют tribal house и soulful house. Тут Рон Трен удивительно стабилен – его стиль поменялся весьма незначительно за годы его музыкальной карьеры (аж с 1990 года). Стабилен он и в качестве — можно наугад ткнуть почти в любой его микс и получить желаемую наркотическую добавку: все те же обволакивающие африканские мотивы, скользящее фортепиано, космический саксофон и вдохновенный вокал. Причем неважно, попадаются в миксе его собственные или чужие треки — ты просто улетаешь далеко-далеко, тебя мягко затягивает в гипнотические 120 ударов в минуту, вокруг звучат там-тамы и на ухо что-то напевает, обнимая тебя за шею, невидимая красотка.

Переходы у Трента почти незаметны — и я считаю, что это высший пилотаж, особый диджейский шик. Сколько бы не говорили, что вкус и подбор музыки куда важнее техники, но когда ты слушаешь микс и просто падаешь в него, не замечая мест перехода, и кажется, что это звучит один огромный полуторачасовой трек — это настоящий кайф.

Вот он, тот самый микс — Deep & Sexy vol. 2 by Ron Trent (ссылка в первом комменте). Остальное, если понравится, найдете сами.

Сегодня довелось буквально побывать в детстве — в районе города, где я жил с рождения до 10 лет. Он называется Поток. Во времена СССР по утрам в направлении заводов, которые растянулись длинной змеей на севере района, шел многотысячный поток людей. Вечером тот же поток шел обратно — домой. Отсюда, говорят, и название — Поток. По другой версии, Поток так назвали по причине «поточной» технологии застройки массовым дешевым жильем. Но, согласитесь, первая версия — поэтичнее.

Processed with VSCO with s4 preset

Моим вторым телефоном стал синий Pantech G200. Я купил его просто так.

Была холодная весна. В лужах показывали март. Солнце хлюпало под ногами сияющей жижицей. Небо подмигивало зеленым у горизонта. Шныряли птички в драповых пальто.

Люди в бесформенных темных одеждах плелись куда-то. Я плелся домой со встречи с клиентом.

Вдруг понял, что из всех видов медийных продуктов мне недоступно создание музыки. Совсем.

Я могу создавать изображения — придумывать и воплощать визуальные образы. Могу придумывать текстовые вещи — сюжеты, сценарии, и всё такое прочее. Даже стихи.

А вот музыка недоступна. Я не могу ее придумывать. В голову приходит текст, в голову приходят картинки. А вот новые мелодии в голову не приходят никогда. Если в голову пришла мелодия — это значит, я ее где-то уже слышал. Лишь очень редко я не помню, где именно, но всегда уверен, что это не я её придумал. В детстве мне иногда казалось, что я придумал мелодию для компьютерной игры собственного сочинения, но потом всегда я с досадой вспоминал, что мелодия — из другой, существующей игры.

Для меня люди, которые могут сочинять музыку, нечто вроде богов. Их мозг умеет то, что моему совсем вообще недоступно ни при каких обстоятельствах.

Я, конечно, многого еще не умею — быстро бегать, высоко прыгать, проектировать мосты. Но я могу бегать плохо, прыгать низко и проектировать очень плохие мосты в 3Д-редакторе. А вот музыку, даже плохо, почему-то придумать не могу.

Может быть, поэтому одним из настоящих открытий для меня стало собирание музыки. В один прекрасный день я стал собирать музыку в каталоги по тематикам или внутреннему субъективному рейтингу. А в другой прекрасный день попробовал бесшовно сводить треки в длинные сборки. И мне ужасно понравилось.

Этот процесс — прослушивание, собирание, подбор по настроению и темпу, выстраивание треков в цепочки с плавно изменяющимся настроением — переключает мозг в какой-то другой, особый режим работы. Будто моя привычная оперативная память, мой монтажный стол, на котором обрабатываются обычные дневные задачи, связанные с писаниной, визуализациями и смыслами, отключается. А вместо нее включается другой монтажный стол — для музыки. И пока лампочка горит над этим другим «музыкальным» столом, мне легко и хорошо, а моя привычная визуально-текстовая «оперативка» отдыхает. И потом работает лучше.

Интересно, а есть композиторы, которые вообще не могут придумывать визуальные образы или совсем не умеют писать? Наверное, нет.

 

 

Самое крутое понятие, которое я узнал в прошлом году — «мыслетопливо». Оно подтвердило многие мои догадки, которые я строил до этого (а я обычно строю очень много догадок на любую тему). И открыло новые горизонты в понимании того, как работает моя замороченная, ленивая и тупая башка.

Слово это я встретил в книге «Джедайские техники» Макса Дорофеева, за что ему безмерно благодарен. Кстати, обязательно прочтите эту книгу, если еще нет. Ибо!

dzhedajskie-texniki-big

Концепция «мыслетоплива» очень простая — это кусочек воли, который тратится на выполнение абсолютно всех умственных действий, где приходится принимать решения. Даже малейшее решение. На неприятные действия их тратится больше, на приятные — меньше. На трудоемкие задачи, где требуется загружать задачу в оперативную память мозга, понятно, уходит основное мыслетопливо. На то, чтобы решить, кофе вы будете или чай, с сахаром или без, черный или зеленый — тратится чуть-чуть мыслетоплива. На втыкание в ленту фейсбучека, ежеминутную проверку новостей и пиздёж с коллегами у кулера мыслетопливо почти совсем не тратится.

Мыслетопливо восстанавливается когда мы спим, но не очень много. Больше — когда мы в отпуске, занимаемся спортом, когда мы счастливы и когда мы занимаемся делами, полезность которых ясно осознаем.

Выгорание мыслетоплива в народе зовут ленью, в тяжелых случаях — апатией и депрессией. В «Докторе Хаусе» была серия про девушку, у которой обнулилось мыслетопливо. Она не могла принять какое-то очень базовое решение, мозг просто отказывал. Всё плохо закончилось.

Люди, не знакомые с концепцией мыслетоплива, говорят «Я это не сделал, потому что не было времени». Скорее всего, они не сделали, потому что не хватило мыслетоплива.

Я однажды так перегорел и потерял так много мыслетоплива, что в ярости бросил игру, в которой меня попросили выполнить какой-то очень простой квест: отнеси, мол, этот предмет вот в ту деревню. Не хочу! Я не хочу ничего делать! Даже нести долбанный предмет в долбанную деревню! Зато в игру играть хочу. Так и бродил бесцельно по горам по долам, пока не упал в какой-то вулкан.

Когда днем ты сжёг очень много мыслетоплива, а вечером приходишь в кафе или ресторан, то бесят даже простые вопросы — чай или кофе? Светлое или темное? С прожаркой или без? Я очень хочу, чтобы в заведениях вечером бы действовало специальное меню под названием «Сука, удиви меня!». Ты подходишь, молча киваешь официанту, он молча кивает тебе, вы оба понимаете, что время доставать такое меню. Потому что мыслетоплива выбирать — черный или зеленый, с кровью или без, красное или белое, блондинку или брюнетку — уже никакого не осталось.

Там у Максима в книжке еще есть забавная мысль, что во сне мозг очищается от вредной сажи, которая нагорела за день, пока сгорало мыслетопливо. Отлично написано, обязательно прочитайте!

1 сентября 2017


, ,



— Бабушка, а курицу убили? Убили, да?
— Куриц не убивают. Куриц режут. Ешь давай.

Этим летом я неделю провел в санатории, подлечить спину. Санаторий — не больница, конечно, но и тут полно персонажей и диалогов. Например, таких, как выше. Бабушка и двое внуков, лет 10 и 7 на вид. Приехали из далекого северного нефтяного города по путевке. Я сидел с ними за одним столом на завтраках, обедах и ужинах.

Старики и дети — половина обитателей санатория. Вторая половина — работяги физического труда, распределенные по путевкам со своих заводов, семейные пары в районе 40-50 лет и прочие случайные граждане отдыхающие, непонятно как сюда попавшие. Вроде меня.

1

— …Я когда Галкина вижу по телевизору, этого шута, меня всегда смех разбирает. Ну дурак, нет!? Взял на этой старухе женился. Жизнь ведь свою загубил, ну! Получается, не спал с молодым телом! А ведь оно, молодое тело, живое, непредсказуемое! И никак нельзя предугадать его, это тело…

279911_900

Я открываю глаза. Голос звучит откуда-то сверху. Знакомый, вроде. Ещё светло — значит, оперировали сравнительно недолго.

Иногда, когда мне в очередной раз пригождается английский язык — ну там, заказать еще два пива или написать с утра сонет, — так и подмывает высказаться в стиле «Как же классно, что я когда-то выучил английский! Ах, какой я молодец! Одно из самых умных решений в моей жизни!». Хотя, если честно, никаким решением это не было. Да что там, по правде это было просто стечением случайных, где-то даже идиотских обстоятельств.

mgs3-snake-wounded

Я отстёгивал велосипед от трубы возле кафе, когда услышал:

— Граждане, не проходим мимо! Профессиональная попрошайка, баба Галя! Восемь кошек, два котёнка!

Низенькая старушка в очках, весьма опрятно одетая, семенила туда-сюда по тротуару.

— Прошу милостыню впервые! Бомжиха на полулегальном положении!

Голос старушки был бодрым и преисполненным какой-то горькой иронии.

— Ну подайте, пожалуйста! Бабке на питание!

Последние слова были обращены к парочке, проходившей мимо. Парень отшатнулся от старушки, увлекая за собой девушку.

Я нервно завозился с замком велосипеда. Не очень-то хотелось, чтобы попрошайка подошла ко мне. Я довольно редко подаю кому-то на улице. Совсем никогда не подаю старухам, ошивающимся возле церкви — тем, которые беспрестанно крестятся и умело заглядывают прямо в душу своими пропитанными духовностью глазами. Никогда не подаю «мамашкам», сидящим с вечно спящими детьми на руках. Изредка подаю тем, кто подходит сам. Часто — тем, кто поёт, танцует или делает хоть что-нибудь. Почему-то совсем не хочется подавать тем, кто выглядит безвозвратно опустившимся, а хочется тем, кто сохраняет хоть каплю достоинства.

К примеру, ты видишь, что вот этот дядька — профессиональный музыкант, он лихо играет на гитаре или скрипке, да и костюмчик у него не затаскан в подворотнях, а недавно вынут из шкафа, и лицо явно привыкло видеть публику более взыскательную, чем равнодушные прохожие. Что за обстоятельства вынудили его выйти на улицу, поставить перед собой шапку и играть? Такие истории, пусть и сформулированные очень крупными мазками на ходу, трогают гораздо больше, чем молчаливые укоры «мамашек» со спящими детьми или профессиональное заглядывание в душу воцерковленных старушек.

«Профессиональная попрошайка» тем временем потопталась на тротуаре и, так как рядом никого не оказалось, двинулась ко мне.

— Почти бомжиха! Оказалась на улице волею случая! — старушка потрясла рукой, в которой уже лежала пара монеток (явно сама бросила), и затем, будто спохватившись, представилась, — баба Галя!

Баба Галя совершенно не была похожа на попрошайку. Старческая «химия» на седой голове, громадные очки, стекла которых сильно увеличивали ее глаза, явно поношенная, но вполне чистая одежда. Никакого рванья, подбитых глаз или разящего за километры запаха. Никаких признаков бомжа. Нетипичный персонаж.

— Подайте на еду!
— А пенсия? — такой вопрос показался мне очень логичным.
— Пенсия пять восемьсот, отдаю за жильё три тысячи. На еду уже нет.
— А что случилось? — мне стало действительно интересно.
— Выселили из собственной квартиры! Вот, сужусь, — бойко ответила баба Галя.
— И кто же вас выселил?
— Стыдно сказать… — старушка слегка замешкалась, — собственный сын. Но я сужусь, дело уже в суде, уже в кассации! Сначала было в апелляции, теперь в кассации. Им занимаются юристы… хорошие. Раньше-то занимались не очень, а теперь — хорошие.

Я молчал. О том, как дети выкидывали из квартир собственных родителей, слышать доводилось. Под каким-то предлогом они добивались, чтобы те выписались, а потом вдруг меняли замки в двери. Теперь же я разглядывал эту странноватую старушку и думал, что вот он, персонаж как раз из такой истории, стоит передо мной, сгорбившись и ждет, что я дам денег на еду, ибо пенсия пять восемьсот.

— Да вы можете проверить, я живу на Ленина пятьдесят один «а»! Хорошо, хозяйка добрая, сдаёт мне жильё за три тыщи! — баба Галя затараторила, видимо, приняв мое долгое молчание за недоверие. — Добрая, добрая, пустила бабку.

И добавила:

— У меня восемь кошек. И два котенка. Недавно родились. Одного я хотела отдать, но не взяли… Две тысячи не хватает на еду.

Я достал из кармана кошелек, вытащил все купюры, которые там лежали — совсем немного, до обидного смешная сумма — и протянул ей.

— Так много мне ещё не подавали! — старушка схватила деньги и осталась стоять с зажатыми купюрами в руке, — столько иногда за целый день не собираю… Восемь кошек! — повторила она.

Я тем временем отстегнул велосипед, положил замок в рюкзак и приготовился ехать.

— Ну, ладно, удачи вам с вашим делом! — я попытался закончить разговор, потому что мне уже было неловко и как-то стыдно. Сразу за всех. За бабу Галю, у которой такой непутёвый сын, за самого сына, который почему-то выкинул мать из квартиры, за страну, в которой возможен такой чудовищный сценарий… И даже за котенка, который родился, и которого никто не взял.

—Погоди! — баба Галя придвинулась поближе и тон ее стал слегка заговорщицким. — Раз ты мне доброе дело сделал, тоже тебе доброе дело сделаю!

От этой фразы повеяло таким затасканным сказочным клише, что я даже улыбнулся. Каждый раз, когда начинаешь ощущать себя в сказке, это завораживает только в первые секунды. Потом ты обычно понимаешь, насколько это глупо — стоять и ощущать себя попавшим в сказку, и ощущение махом пропадает.

Владелица восьми кошек и двух котят, одного из которых не взяли, тем временем, продолжила:

— Секретную молитву сейчас произнесу. Как мне повезло сильно, так и тебе сильно повезёт. Я хотела на еду получить — я получила. Так и ты получишь то, что сильно хочешь. Только ты знаешь, что хочешь, и ты это получишь!

По части секретных молитв баба Галя явно была не большой мастерицей. Во всяком случае, это совсем не было похоже на каноническую молитву.

— Это произойдет, может, сегодня! А, может, завтра! — баба Галя явно вошла в раж.

— Ладно, э-э-э, спасибо… Удачи вам! — я встал на одну педаль велосипеда, показав, что мне надо ехать.

— Если не завтра, то точно — скоро-скоро! — не унималась старушка, — обязательно!

— Спасибо вам, правда! Буду ждать!

От временной неопределённости секретной молитвы бабы Гали было уже совсем неловко. Я вскочил на велосипед.

— И тебе спасибо от бабки Гали!.. — эти слова донеслись уже вслед.

Я прибавил скорости и понёсся по умытому полуденным дождиком проспекту Ленина.

Лица прохожих, попадающихся мне навстречу, были какими-то счастливыми. Как будто у них у всех случилось что-то хорошее. Может, сегодня. А может, вчера. Если не вчера, то точно — когда-то совсем недавно.

Ехал и улыбался.

(в редакции от 1 марта 2018)

11

Наступил 2004 год.

Интернет дома все еще был по диалапу и верещал как ненормальный при подключении, но мобильные телефоны уже обзавелись цветными экранами и полифонией. По телевизору стали крутить рекламу, которая убеждала зрителя, что полифония неотличима от звучания оркестра. Я знал, что полифония — это всего лишь MIDI-файлы, которые и на компьютере-то звучали как форменное говно. А уж в телефонах — и подавно. Но реклама действовала магически и телефон такой иметь захотелось вдруг очень сильно.

Мой убогий одноцветный и монофонический N500 стал вдруг просто неприятным. Краска на его углах облупилась, батарейка стала немного отставать от корпуса. Тридцать мелодий, одиннадцать игр и пять заставок приелись до боли. Совершенно точно хотелось чего-то нового.

В апреле родители подарили брату Samsung C100. У него был неприлично крикливый динамик, цветной экранчик 100 на 100 пикселей и пресловутая полифония. Брат был жутко доволен подарком, а мне иногда удавалось уговорить его поменяться телефонами на денек.

pic2

В один из таких дней, в теплую майскую субботу, мы всей студией поехали на съемку рекламы для местного пивоваренного завода.

Студия ютилась в подвале старенького одноэтажного здания, которое занимал кинотеатр «Премьера», и тоже называлась «Премьера». Управлял ей добрый начальник Андрей. Это было мое самое первое и любимое место работы — зайдя туда однажды случайно в поисках способа переписать сляпанную для школьного выпускного заставку с компьютера на видеокассету, я остался там работать на целых три года.

Я числился в студии этаким полуфрилансером: приходил на пару часов каждый день, пил чай, поедал китайскую лапшу, получал очередное задание и уходил. Всю работу делал дома. Мастерил несложные заставки, но пафосные заставки для корпоративных фильмов, рекламных видеороликов и пошлейших свадебных съемок. Меня называли «трехмерщик».

День обещал быть абсолютно счастливым: я впервые ехал на съемку настоящего рекламного ролика, была суббота, было тепло, и у меня в руках, пусть и всего на день, был клевый новый телефон. По дороге его успели покрутить в руках все, кто был в «Газельке». Коллеги наперебой восхищались богатым звучанием полифонии, тонким дизайном и невысокой ценой устройства.

Всего нас было человек десять. Плюс актер местного театра миниатюр, который исполнял в ролике роль второго плана.

Сценарий был такой.

Парашютисты поднимаются в небо на самолете и начинают выпрыгивать один за другим. Актер театра миниатюр играет инструктора. Очередь доходит до главного героя (его играл настоящий парашютист, улыбчивый и загорелый здоровяк), тот якобы боится прыгать, и тогда инструктор берет стоящую почему-то в самолете полторашку пива и выкидывает ее за борт. Главный герой сигает следом. Финальный план — главгерой висит, зацепившись парашютом за дерево, и прижимает к груди полторашку, как ребенка. Данный перфоманс изящно венчает слоган «В любых ситуациях».

Сценарий всем безоговорочно нравился и был одобрен клиентом.

Чем ближе мы подъезжали к аэродрому, тем явственнее ощущался запах Приключения. Сразу было понятно, что сейчас мы будем пронзать небо на сверкающем самолете, стараясь не выпасть в глубокое синее небо, и всячески бороться со стихией. А внизу люди с ладошками-козырьками у лбов, будут следить за нами с замираниями сердец. Потому что профессия создателя рекламных роликов — она вот такая, жутко опасная, но почетная!

Особенно радовался почему-то я. Надеялся, что меня зачем-то возьмут в настоящий самолет и поднимут в небо. Несмотря на то, что я всего лишь занимаюсь компьютерной графикой. Я даже стал сочинять причину, чтобы непременно полететь. Нормальная причина как-то не придумывалась, а мысли все крутились вокруг «Ну, чтобы лучше потом сделать графику в ролике…».

Небо тем временем затянулось низкими мутными тучами. Нас встретил хмурый начальник аэродрома. Пожал руки, поизучал с подозрением видеокамеру и отражатели света, и проводил на взлетную полосу, где уже стоял зеленый самолет, на борту которого белой краской через трафарет было написано «АН-2», а спереди был как-то нелепо приделан пропеллер. Всем своим видом самолет говорил: «Я летать, вообще-то, умею. Но согласен, господа, что поверить в это сложновато». Фантазия о стремительно-сверкающей махине, героически пронзающей глубокое небо, съежилась и растаяла без следа в тепловатом майском воздухе.

Конечно, никуда мы не полетели. Сцены внутри самолета были сняты, пока он стоял на земле. Парашютисты выпрыгивали из открытой двери прямо на землю, куда были предусмотрительно постелены туристические коврики. А сцена летящего за бутылкой главного героя снималась в одиночку специальным человеком-парашютистом, у которого камера была закреплена на каске. Остальные кадры — например, вид из кабины пилота — были взяты позже из каких-то архивов.

— Ну что, может, прыгнем? — вдруг спросил наш добрый начальник Андрей. Сверкающе-героическая фантазия снова робко забрезжила из-за серых туч.
Андрей предложил всей команде, когда самолет вернется обратно на землю, напроситься на второй заход, пройти инструктаж и таки прыгнуть с парашютом. Правда, перед этим надо было доснять еще одну сцену, где главный герой покачивается на ветвях, прижимая к себе баклажку пива.

Мы дождались, пока наш герой спустится с небес (он, оказывается, был еще и парашютным инструктором), и подвесили его за стропы на каком-то спортивном снаряде в виде буквы П. Я держал одну из веток березы, на которых якобы висит главгерой и помахивал ею, будто это ветер колышет листья. Зашкаливающий реализм сцены вызывал гордость во всех участниках съемочного процесса.

Теперь оставалось дождаться, пока самолет сядет и настанет наша очередь прыгать. А садиться он не спешил, так как, кроме нашего героя, в тот заход он забрал еще человек десять парашютистов, которые сейчас, как цветные лепестки, кружились над аэродромом на стильных до хвостовой дрожи прямоугольных парашютиках.

Я еще не решил, буду ли я прыгать. В животе вдруг заныло, как перед экзаменом — точно как в тот самый момент, когда тебе вот-вот надо заходить в кабинет. Сверкающе-синие мечты о героическом прорезании небес были как-то сами по себе, а мучительное ожидания приближающейся неказистой зеленой машины, в чрево которой нужно было залезать, чтобы потом выпрыгнуть в бездну — совсем-совсем отдельно, в сторонке.

Я отрешенно уткнулся в телефон. Это уже тогда работало: не устраивает реальность? Уткнись в телефон. Начал прослушивать одну за другой мелодии, ковыряться в картинках и просто лазать по меню безо всякой цели. Тучи внезапно разошлись, и теперь майское солнце забивало крохотный экранчик телефона, делая его совсем нечитаемым, чего никогда не случалось с моим монохромным N500…

pic10-1 pic10-4 pic4-4

Сразу с нескольких сторон раздались испуганные крики. Я поднял глаза: самолет, оказывается, уже сел и теперь ехал по полю. Винт его еще крутился. Прямо навстречу самолету спускался парашютист. Это был из тех, которые кружились на стильных прямоугольных парашютах. И, судя про траекториям движения самолета и парашютиста, через несколько секунд они готовились столкнуться.

В голове вдруг стало пусто. Это уже потом я вспоминал ту сцену из первого «Индианы Джонса», прикидывая разные варианты развития событий. А тогда, сжимая в руках телефон до хруста, был способен только завороженно наблюдать, как мельтешащие стальные лопасти приближаются к падающему с неба тельцу, затянутому в яркий комбинезон. Поделать-то ничего было нельзя. Можно было только стоять и смотреть.

Самолет вдруг резко вильнул влево. Тельце парашютиста ухнуло под винт. Сам парашют наткнулся прямо на лопасти, стропы намотались на ось и винт заклинило. Спортсмена шваркнуло о корпус самолета, затем об землю и потащило за все еще несущейся по полю махиной. Фигурка извивалась и сучил руками и ногами. Метров через сто самолет остановился. К нему, крича и размахивая руками, побежали люди.

Я оставался на месте. Неподалеку какая-то тетка толстым голосом заорала «Вызовите скорую! Нужен телефон!» Внезапно я понял, что стою, сжимая в руках тот самый телефон. Который сейчас так нужен, чтобы вызвать скорую! Я подбежал к тетке и протянул телефон. Она сгребла его, судорожно понажимала на кнопки, послушала секунду и простонала:

— Не работает! Я не знаю, как с мобильника!
А я-то знал! Способность мыслить вернулась ко мне. Я отобрал у тетки телефон и набрал 030. Потому что знал, что к номеру любой экстренной службы на мобильном надо прибавлять ноль в конце!

— Пожалуйста, скорую, аэродром в Бобровке. Человек столкнулся с самолетом! — протараторил я в трубку. На том конце лишних вопросов благоразумно задавать не стали, сказали «Принято, выезжаем» и отключились.

Вокруг самолета уже образовалась толпа и издалека рассмотреть, что там с парашютистом, было нельзя. Подходить туда и хотелось и не хотелось одновременно: любопытство боролось со смиренным почтением перед трагедией.

— Олег, снял? — начальник Андрей подошел к нашему оператору, который стоял с камерой на плече прямо передо мной и теперь снимал толпу людей возле самолета. Олег сконфуженно мотнул головой — оказывается, он снимал парашютистов, кружащихся над полем, а когда раздались крики, почему-то опустил камеру в землю и стал, раскрыв рот, наблюдать за происходящим. Так что все, что удалось снять Олегу, это трава под ногами. Андрей очень внимательно посмотрел на неказистого оператора, махнул рукой и отошел.

Скорая приехала довольно быстро. Мы собирали оборудование, когда мимо нас на носилках пронесли недвижимое тело спортсмена. За носилками роилась кучка людей. Кто-то сказал, что переломан позвоночник и все конечности.

Обратно ехали молча. Андрей только коротко обмолвился, что, по слухам, это была ошибка диспетчера, который слишком рано разрешил самолету посадку. И что к нему перед выходом подошел кто-то из персонала аэродрома и попросил никому не показывать запись, которую мы могли снять в момент инцидента. На этих словах добрый начальник Андрей снова очень внимательно и недобро посмотрел на оператора Олега. Тот сидел и сверлил взглядом пол «Газельки».

Возле студии мы стали разгружать оборудование.

— Кстати, это я вызвал скорую, — зачем-то сообщил я. Думал, наверное, что меня похвалят.
— Да? — задумчиво сказала куда-то в пустоту монтажер Юля. Больше никто ничего не сказал.

Я поехал домой на трамвае. Всю дорогу я копался в меню телефона. Солнце вновь ушло за плотные сизые тучи и экран засиял красками.

Дома я отдал телефон брату и забрал обратно свой — монохромный, ободранный, но такой родной N500.

А через неделю мы сдали клиенту тот самый ролик.