Samsung C100

11

Наступил 2004 год.

Интернет дома все еще был по диалапу, но телефоны уже обзавелись цветными экранами и полифонией. По телевизору стали крутить рекламу, которая убеждала зрителя, что полифония неотличима от звучания оркестра. В это, конечно, не верилось, но телефон такой иметь захотелось вдруг очень сильно.

Мой убогий одноцветный монофонический N500 стал вдруг просто неприятным. Краска на его углах облупилась, батарейка стала немного отставать от корпуса. 30 мелодий, 7 игр и 5 заставок приелись уже до боли. Хотелось чего-то нового.

В апреле родители подарили брату прекрасный Samsung c100. У него был неприлично крикливый динамик, цветной экранчик 100 на 100 точек и пресловутая полифония. Брат был невероятно доволен подарком, а мне иногда удавалось уговорить его поменяться телефонами на денек.

pic2

В один из таких дней — это была теплая майская суббота — мы всей студией поехали на съемку рекламы для местного пивоваренного завода.

Студия ютилась в подвале старенького одноэтажного здания, которое занимал кинотеатр «Премьера», и тоже называлась «Премьера». Управлял ей начальник Андрей, который когда-то работал оператором на телевидении, а теперь основал целую свою студию. А я числился в его студии полуфрилансером: приходил на пару часов каждый день, пил чай, ел китайскую лапшу, получал задание, а работу делал дома. Мастерил несложные заставки для корпоративных фильмов, рекламных видеороликов и пошлейших свадебных съемок. Меня называли «трехмерщик». А еще я рисовал макеты обложек для дисков и даже сделал логотип самой студии. Но «двухмерщиком» меня от этого почему-то не называли.

Итак, день обещал быть абсолютно счастливым: я впервые ехал на съемку настоящего рекламного ролика, была суббота, было тепло, и у меня в руках,  пусть и всего на день, был клевый новый телефон. Пока ехали на место съемки, его успели покрутить в руках все, кто был в «Газельке». Коллеги наперебой восхищались ботагым звучанием полифонии и ценой устройства. Цену я придумал от балды — все равно никто не знал, сколько он стоит.

Всего нас было человек десять. Плюс актер местного театра миниатюр, который исполнял в ролике роль второго плана.

Сценарий был такой. Парашютисты поднимаются в небо на самолете и начинают выпрыгивать один за другим. Актер театра миниатюр играет инструктора. Очередь доходит до самого комичного парашютиста (его играл настоящий парашютист, улыбчивый здоровяк), тот якобы боится прыгать, и тогда инструктор берет стоящую почему-то в самолете полторашку пива и выкидывает ее за борт. Здоровяк, конечно, сигает следом. Финальный план — герой висит, зацепившись парашютом за дерево, прижимая к груди полторашку, как ребенка. Зритель понимает, что герой настолько любит пиво, что готов рискнуть жизнью ради него. Слоган «В любых ситуациях» изящно венчал данный перфоманс, как вишенка венчает торт.

Сценарий всем безоговорочно нравился и был одобрен заказчиком.

Чем ближе мы подъезжали к аэродрому, тем явственнее ощущался запах приключений. Было как-то сразу понятно, что сейчас нам придется пронзать небо на сверкающем самолете, крепко держаться за поручни, стараясь не выпасть в глубокое синее небо, бороться со стихией. А снизу люди, приложив ладошки козырьком ко лбу, будут, затаив дыхание, следить за нами. Потому что профессия создателя рекламных роликов — она вот такая, жутко опасная, но почетная!

Особенно радовался почему-то я. Надеялся, что меня сейчас зачем-то возьмут в настоящий самолет и поднимут ввысь. Что есть какая-то причина взять меня туда. Несмотря на то, что я занимаюсь всего лишь компьютерной графикой.

Небо тем временем затянулось низкими серыми тучами. Нас встретил хмурый начальник аэродрома. Пожал руки, поразглядывал с подозрением видеокамеру и отражатели света (особенно почему-то отражатели), и проводил на взлетную полосу, где уже стоял зеленый самолет, на борту которого белой краской через трафарет было написано «АН-2», а спереди был как-то нелепо приделан пропеллер. Всем своим видом конструкция говорила «Я умею летать, но, согласна, поверить в это сложновато». Фантазия о сверкающей махине, героически пронзающей глубокое небо, понуро съежилась и растаяла без следа в тепловатом майском воздухе.

Конечно, никуда мы не полетели. Сцены внутри самолета были сняты, пока самолет стоял на земле. Парашютисты выпрыгивали из открытой двери на прямо на землю, куда были настелены туристические коврики. А сцена летящего за бутылкой главного героя снималась специальным человеком-парашютистом, у которого камера была закреплена на каске. Остальные кадры — например, вид из кабины пилота, — были взяты позже из каких-то архивов.

— Ну что, может, прыгнем? — вдруг спросил наш начальник Андрей. Сверкающе-героическая фантазия снова робко забрезжила из-за серых туч.

Андрей предложил всей команде, когда самолет вернется обратно на землю, напроситься на второй заход, пройти инструктаж и таки прыгнуть с парашютом. Правда, перед этим надо было доснять еще одну сцену, где главный герой покачивается на ветвях, прижимая к себе баклажку пива.

Мы дождались, пока наш герой спустится с небес, и подвесили его за стропы на каком-то спортивном снаряде в виде буквы П. Я держал одну из свежесломанных веток березы, на которых якобы висит главгерой и помахивал ею, как будто это ветер колышит листья. Зашкаливающий реализм сцены вызывал гордость во всех участниках съемочного процесса.

Теперь оставалось дождаться, пока самолет сядет и настанет наша очередь прыгать. А садиться он не спешил, так как, кроме нашего героя, в тот заход он забрал еще человек 10 парашютистов, которые сейчас, как цветные лепестки, кружились над аэродромом на ужасно стильных прямоугольных парашютиках.

Я еще не решил, буду ли я прыгать. В животе вдруг заныло, как перед экзаменом — точно как в тот самый момент, когда тебе вот-вот надо заходить в кабинет и выбирать билет. Сверкающе-синие мечты о героическом прорезании небес были как-то сами по себе, а мучительное ожидания приближающейся зеленой машины, в чрево которой нужно было залезать, чтобы потом выпрыгнуть в бездну — совсем отдельно, в сторонке.

Я отрешенно уткнулся в телефон. Начал прослушивать одну за другой мелодии, ковыряться в картинках и просто лазать по меню безо всякой цели. Тучи внезапно разошлись, и теперь майское солнце забивало маленький экранчик телефона, делая его совсем нечитаемым, чего не случалось с моим монохромным N500…

pic10-1 pic10-4 pic4-4

Сразу с нескольких сторон раздались испуганные крики. Я поднял глаза: самолет, оказывается, уже сел и теперь ехал по полю, а винт его еще крутился. Прямо навстречу самолету спускался парашютист. Он был из тех, которые кружились на стильных прямоугольных парашютах. И, судя про траектории движения самолета и парашютиста, через несколько секунд они готовились столкнуться.

В голове вдруг стало пугающе пусто. Это уже потом я вспоминал сцену из первого «Индианы Джонса», прикидывая разные варианты развития событий. А тогда, сжимая в руках телефон, был способен только завороженно наблюдать, как крутящиеся стальные лопасти приближаются к падающему с неба тельцу, затянутому в яркий комбинезон. Поделать-то ничего было нельзя. Можно было только стоять и смотреть.

Самолет вдруг резко вильнул влево. Тельце парашютиста ухнуло под винт. Сам парашют наткнулся прямо на лопасти, стропы мгновенно намотались на ось и винт заклинило. Спортсмена шваркнуло сначала о корпус самолета, затем об землю и, извивающегося, потащило за все еще несущейся по полю махиной. Метров через 100 самолет остановился. К нему, крича и размахивая руками, побежали люди.

Я оставался на месте. Неподалеку какая-то тетка толстым голосом заорала «Вызовите скорую! Нужен телефон!» Внезапно я понял, что стою, сжимая в руках тот самый телефон. Который сейчас так нужен, чтобы вызвать скорую! Я подбежал к тетке и протянул телефон ей. Она сгребла его огромной лапой, что-то судорожно понажимала, послушала секунду и простонала:

— Не работает! Я не знаю, как с мобильника!

А я-то знал! Способность мыслить вернулась ко мне. Я отобрал у тетки телефон и набрал 030. Потому что знал, что к номеру любой экстренной службы на мобильном надо прибавлять ноль в конце!
— Пожалуйста, скорую, аэродром в Бобровке. Человек столкнулся с самолетом! — протараторил я в трубку. На том конце лишних вопросов благоразумно задавать не стали, сказали «Принято, выезжаем» и отключились.

Вокруг самолета уже образовалась толпа и издалека рассмотреть, что там с парашютистом, было нельзя. Подходить туда не хотелось, хотя любопытство все время норовило взять верх над почтением перед трагедией.

— Олег, снял? — начальник Андрей подошел к нашему оператору, который стоял с камерой на плече прямо передо мной и теперь снимал толпу людей возле самолета. Олег сконфуженно мотнул головой — оказывается, он снимал парашютистов, кружащихся над полем, а когда раздались крики, почему-то опустил камеру в землю и стал, раскрыв рот, наблюдать за происходящим. Так что все, что удалось снять Олегу, это трава под ногами. Андрей внимательно посмотрел на оператора, потом горько махнул рукой и отошел.

Скорая приехала довольно быстро. Мы собирали оборудование, когда мимо нас на носилках пронесли недвижимое тело бедняги. За носилками роилась небольшая кучка людей. Кто-то сказал, что переломан позвоночник и все конечности.

Обратно ехали молча. Андрей только коротко обмолвился, что, по слухам, это была ошибка диспетчера, который слишком рано разрешил самолету посадку. И что к нему перед выходом подошел кто-то из персонала аэродрома и попросил никому не показывать запись, которую мы могли снять в момент инцидента. На этих словах Андрей снова очень внимательно посмотрел на оператора Олега. Тот сидел и сверлил взглядом пол «Газельки».

Возле студии мы, все еще не особо разговаривая, стали разгружать оборудование.

— Кстати, это я вызвал скорую, — зачем-то сообщил я.
— Да? — задумчиво спросила монтажер Юля. Больше никто ничего не сказал.

Я поехал домой на трамвае. Всю дорогу я прокручивал в голове увиденное, машинально лазая туда-сюда по меню телефона. Солнце вновь ушло за плотные сизые тучи и экран засиял красками.

Дома я отдал телефон брату и забрал обратно свой — монохромный, ободранный, но такой родной N500.

А через неделю мы сдали заказчику тот самый ролик.